Книга: момент истины (в августе сорок четвертого…) — владимир богомолов

Автор книги: Владимир Богомолов

Жанр: Книги о войне, Современная проза

Серия:Школьная библиотека (Детская литература)Возрастные ограничения:Язык:русскийИздательство:ЭксмоГород издания:Год издания:ISBN:978-5-08-004230-0Размер:

  • Комментарии |
  • Просмотров: 6982 |
    • 100
    5 Оценок: 1

Скачать книгу бесплатно в форматах: (фрагмент)

Внимание! Вы скачиваете отрывок, разрешенный законодательством и правообладателем (не более 20% текста).После ознакомления вам будет предложено перейти на сайт правообладателя и приобрести полную версию произведения. Описание книги

В созданном на фактическом материале романе повествуется о розыскниках советской военной контрразведки, обезвредивших во время Великой Отечественной войны группу фашистских агентов.


Для старшего школьного возраста.

Последнее впечатление о книге

  • Alexandra1247:
  • 23-07-2020, 18:50

Брала книгу в руки с несколько трепетным чувством неизвестного и ожиданием худшего. Чего не произошло, ура-ура! В общем, роман довольно известный, но, наверно, больше благодаря его экранизации со знаменитыми актерами в конце прошлого века.

Ещё И с названием многие тоже путаются — то у них выходит «Момент истины», то «В августе 44-ого». Хотя лично мне импонирует первый вариант, как по мне, он позволяет более полно погрузиться в специфику книги. Собственно, не могу сказать, что сюжет романа слишком перегружен: в конце лета 1944 года, в ходе операции по освобождению БССР и части Литвы под названием «Багратион» (думаю, слышали многие) наши главные герои, особисты-контразведчики, сталкиваются с достаточно сложноустроенной шпионской сетью противника, деятельность которой ставит под сомнение ни много ни мало успех дальнейших продвижений на фронте. Поэтому группе капитана Алехина, бывшего агронома, оставившего в довоенной жизни любимую жену и дочь, поручено любой ценой в кратчайшие сроки обезвредить вражеских агентов. В состав «оной» входят еще два бойца — милый молодой человек Андрюша Блинов, совсем недавно попавший в контрразведку после ранения и еще не обладающий должным «чутьем» сыщика-разведчика, и опытный (хотя и тоже относительно нестарый — 25 лет) нахрапистый особист Женя Таманцев, единственный сын в бедной семье из припортового Новороссийска. Вот таким составом герои почти пятьсот печатных страниц будут так или иначе вертеть детективные версии по страницам романа. Если читатели ищут в книге описания боев и т.д., то, сказу скажу, зря: я бы назвала «Момент истины» сочинением скорее о советском тыле, но никак не о передовой. Этакой Эрой милосердия во время войны, однако, на мой взгляд, выполняющей очень важную функци — ну, наконец-то люди, прочитав эту книгу (или хотя бы фильм посмотревши), поймут, что из себя такое этот «страшный и опасный» Особый отдел и с чем его едят! Ну, правда — очень хочется верить, что я ошибаюсь и все-таки многие «в теме», но порой, наталкиваясь в различных комментариях на какие-то едкие суждения о «Смерше» и особистах на фронте, я просто не знаю, что и говорить, кроме совета взять в руки «Момент истины». Для меня, как для историка, в принципе морально тяжело сталкиваться с ворохом мнений обычных россиян о войне, несомненно выросшего из не всегда научных статей и полуподпольных документалок 90-ых годов. Поэтому мне с моим разбитым сердечком остается только грустно ждать побольше таких книг, как эта, между прочим написанная фронтовиком и, если можно так сказать, очевидцем. Жду еще книги о штрафных батальонах и ротах, заградотрядах и др.) А в целом, мне роман показался очень живо написанный, динамичным и исторически интересным, но при этом и не уходящим в некую суховатую документалистику. Нашлось место и личным переживаниям героев, их раскрытию внутреннего мира (что порадовало), однако и повествование, на мой взгляд, не было затянуто. На последних страницах я вообще была «на нервах», так захватила меня развязка. Возможно, кто-то найдет минус в обилии военных терминов и многочисленных военных шифротелеграмм, которые автор привел на страницах (не скрою, их предостаточно). Однако роман все-таки исторический, поэтому на специфику профессии героев и эпоху надо делать скидку. Хороший, на мой взгляд, «правильный» роман о войне, который приятно читать и в подростковом возрасте, потому что он в некоторых местах может даже отдавать «приключенческой литературой», и в зрелые годы, чтобы прокачать свои знания по истории. Поэтому и не могу согласиться с мнениями некоторых рецензентов, что «Момент истины» устарел — как не может устареть любая историческая эпоха или деталь.Свернуть Остальные комментарии

67

Качание маятника – это не только движение, оно толкуется шире, чем можно здесь понять со слов Таманцева. Его следует определить как «наиболее рациональные действия и поведение во время скоротечных огневых контактов при силовом задержании». Оно включает в себя и мгновенное выхватывание оружия, и умение с первых же секунд задействовать фактор отвлечения, фактор нервозности, а если возможно, и подсветку, и моментальную безошибочную реакцию на любые действия противника, и упреждающее стремительное передвижение под выстрелами, и непрестанные обманные движения («финт-игра»), и снайперскую меткость попадания в конечности при стрельбе по-македонски («отключение конечностей»), и непрерывный психологический прессинг до завершения силового задержания. «Качанием маятника» достигается захват живьем сильного, хорошо вооруженного и оказывающего активное сопротивление противника. Судя по описанию, Таманцев «качает маятник» в наиболее трудном и эффективном исполнении – «вразножку».

33. Их надо понаблюдать…

Предгрозовая полутьма становилась все более душной и тяжелой. Жители поспешили укрыться по домам. Улица была пустынна и тиха, и весь город словно замер в ожидании.

Светомаскировка соблюдалась тщательно – ни огонька, ни тусклой полоски света. Сумерки сгустились настолько, что, кроме темных силуэтов домов, разглядеть что-либо на расстоянии было уже почти невозможно. Андрей перебрался через мостик, прополз по-пластунски за кустами и залег метрах в двадцати напротив калитки.

Вскоре, после того как он занял это весьма удобное для наблюдения место, из дома кто-то вышел и ходил за штакетником в палисаде; как ни старался Андрей, но рассмотреть, кто это был, не смог.

Потом со стороны дома появился большущий кот; бесшумно ступая, он подошел прямо к кустам, где лежал юноша, и зелеными, зловеще блестевшими в темноте глазами с минуту разглядывал незнакомого человека, затем быстро вернулся к дому. «Разведал, сейчас все доложит, – весело подумал Андрей. – Слава богу, что не собака!»

Прошумел в листьях свежий ветерок, пронесся и затих. Спустя минуты первые капли дождя, редкие и тяжелые, как горошины, зашлепали по траве, по листьям, застучали по плащ-накидке. Молния огненным зигзагом сверкнула невдалеке, и гроза началась.

Андрей завернулся в плащ-накидку, но она была коротка, и ноги ниже колен скоро промокли.

Гроза разыгрывалась не на шутку.

Раздирая темную громаду неба, молнии на мгновение озаряли окрест, и снова все погружалось во мрак, и гром внушительно встряхивал землю.

Дождь полил сплошной стеной, словно на небе у какого-то колоссального сосуда отвалилось дно и потоки воды низверглись на землю.

Плащ-накидка пропиталась насквозь, затем постепенно намокло все, что было на Андрее: и гимнастерка, и брюки, и пилотка, даже в сапоги непонятно как набралась вода. От дневной жары не осталось и следа, холодная мглистая сырость плотно охватывала тело. Зубы у Андрея выбивали частую дробь, да и весь он дрожал.

«Нужно в любых условиях ничего не упустить и себя не расшифровать», – наставлял самого себя Андрей; на память ему пришел случай с Таманцевым в Смоленске.

Зимой, после освобождения города, за одним из домов было установлено наблюдение: по агентурным данным, в нем находилась явочная квартира германской разведки. Таманцев, придя на смену, определил, что наиболее удобное место для наблюдения – старая, заброшенная уборная посреди двора. Еще до рассвета он залез внутрь, и напарник запер его, заложив дверь доской – так было прежде.

Мороз был около двадцати градусов. Когда же Таманцев попытался греться, переступая с ноги на ногу, то оказалось, что ветхое сооружение от малейшего движения скрипит и шатается – того и гляди развалится. По двору же беспрестанно ходили.

Чтобы не обнаружить себя, Таманцев вынужден был простоять не шевелясь свыше десяти часов. Сведения о явочной квартире не подтвердились, и вспоминал он об этом приключении с улыбкой, хотя кончилось оно для него весьма печально: он так поморозил ноги, что месяца два провалялся в госпитале, где ему чуть было не ампутировали стопу.

Меж тем гроза на какое-то время утихла, чтобы вскоре разразиться с еще большим ожесточением. Злостно нарушая маскировку, молнии блистали одна за другой, и где-то совсем над головой оглушающе гремело и грохотало.

Казалось, разгулу стихии не будет конца. Однако в десятом часу ливень затих так же внезапно, как и начался. Гроза переместилась немного южнее, впрочем, на небе не было ни единой звездочки, и тихий обложной дождик не переставал. Отдаленные молнии полыхали чуть реже, каждый раз выхватывая на мгновение из мрака темные от дождя домики и палисады.

Первая  Назад  35/147 Вперед  Последняя 

57

Предельный режим (или «держать предел») – проведение в оперативных тылах активных розыскных и самых ужесточенных контрольно-проверочных и заградительных режимных мероприятий по максимальному варианту. Предельный режим практически обязателен при чрезвычайном розыске, когда к его осуществлению привлекаются, кроме военной контрразведки, территориальные органы, войска по охране тыла фронта, комендатуры, армейские подразделения, а также личный состав истребительных батальонов и службы ВАД. В напряженной обстановке предельного режима неизбежны нервозность и ошибочные задержания (по сходству, из-за стечения подозрительных обстоятельств и т. п.), отчего розыскники относятся к нему весьма неодобрительно.

3. Чистильщик, старший лейтенант Таманцев по прозвищу Скорохват

С утра у меня было жуткое, прямо-таки похоронное настроение – в этом лесу убили Лешку Басоса, моего самого близкого друга и, наверное, лучшего парня на земле. И хотя погиб он недели три назад, я весь день невольно думал о нем.

Я находился тогда на задании, а когда вернулся, его уже похоронили. Мне рассказали, что на теле было множество ран и тяжелые ожоги – перед смертью его, раненного, крепко пытали, видимо стараясь что-то выведать, кололи ножами, прижигали ступни, грудь и лицо. А затем добили двумя выстрелами в затылок.

В школе младшего комсостава пограничных войск почти год мы спали на одних нарах, и его затылок с такими знакомыми мне двумя макушками и завитками рыжеватых волос на шее с утра маячил у меня перед глазами.

Он воевал три года, а погиб не в открытом бою. Где-то здесь его подловили – так и неизвестно кто! – подстрелили, видимо, из засады, мучили, жгли, а затем убили – как ненавидел я этот проклятый лес! Жажда мести – встретить бы и посчитаться! – с самого утра овладела мной.

Настроение настроением, а дело делом – не поминать же Лешку и даже не мстить за него мы сюда приехали.

Если лес под Столбцами, где мы искали до вчерашнего полудня, война как бы обошла стороной, то здесь было совсем наоборот.


В самом начале, метрах в двухстах от опушки, я наткнулся на обгоревший немецкий штабной автомобиль. Его не подбили, а сожгли сами фрицы: деревья тут совсем зажали тропу, и ехать стало невозможно.

Немного погодя я увидел под кустами два трупа. Точнее, зловонные скелеты в полуистлевшем темном немецком обмундировании – танкисты. И дальше на заросших тропинках этого глухого, чащобного леса мне то и дело попадались поржавевшие винтовки и автоматы с вынутыми затворами, испятнанные кровью грязно-рыжие бинты и вата, брошенные ящики и пачки с патронами, пустые консервные банки и обрывки бумаг, фрицевские походные ранцы с рыжеватым верхом из телячьих шкур и солдатские каски.

Уже после полудня в самой чащобе я обнаружил два могильных холмика месячной примерно давности, успевшие осесть, с наспех сколоченными березовыми крестами и надписями, выжженными готическими буквами на светлых поперечинах:

Свои кладбища при отступлении они чаще всего перепахивали, уничтожали, опасаясь надругательств. А тут, в укромном месте, пометили все чин чином, очевидно рассчитывая еще вернуться. Шутники, нечего сказать…

За день мне встретились сотни всевозможных примет войны и поспешного немецкого отступления. Не было в этом лесу, пожалуй, только того, что нас интересовало: свежих – суточной давности – следов пребывания здесь человека.

Что же касается мин, то не так страшен черт, как его малюют. За весь день я наткнулся лишь на одну, немецкую противопехотную.

Я заметил блеснувшую в траве тоненькую стальную проволоку, натянутую поперек тропы сантиметрах в пятнадцати от земли. Стоило мне ее задеть – и мои кишки и другие остатки повисли бы на деревьях или еще где-нибудь.

За три года войны бывало всякое, но самому разряжать мины приходилось считаные разы, и на эту я не счел нужным тратить время. Обозначив ее с двух сторон палками, я двинулся дальше.

Хоть за день мне попалась только одна, сама мысль, что лес местами минирован и в любое мгновение можно взлететь на воздух, все время давила на психику, создавая какое-то паскудное внутреннее напряжение, от которого я никак не мог избавиться.

После полудня, выйдя к ручью, я скинул сапоги, расстелил на солнце портянки, умылся и перекусил. Напился и минут десять лежал, уперев приподнятые ноги в ствол дерева и размышляя о тех, за кем мы охотились.

Вчера они выходили в эфир из этого леса, неделю назад – под Столбцами, а завтра могут появиться в любом месте: за Гродно, под Брестом или где-нибудь в Прибалтике. Кочующая рация – Фигаро здесь, Фигаро там… Обнаружить в таком лесу место выхода – все равно что отыскать иголку в стоге сена. Это тебе не мамочкина бахча, где каждый кавун знаком и лично симпатичен. И весь расчет, что будут следы, будет зацепка. Черта лысого – почему они должны наследить?.. Под Столбцами мы что, не старались?.. Землю носом рыли! Впятером, шестеро суток!.. А толку?.. Как говорится, две консервные банки плюс дыра от баранки! А этот массивчик побольше, поглуше и засорен изрядно.

Первая  Назад  4/147 Вперед  Последняя 

49. Таманцев

Когда начало светать, мы снова укрылись на чердаке; я приказал Лужнову до двенадцати наблюдать, а затем разбудить меня.

В который уж раз мне снилась мать.

Я не знал, где ее могила и вообще похоронена ли она по-человечески. Фотографии ее у меня не было, и наяву я почему-то никак не мог представить ее себе отчетливо. Во сне же она являлась мне довольно часто, я видел ее явственно, со всеми морщинками и крохотным шрамом на верхней губе. Более всего мне хотелось, чтобы она улыбнулась, но она только плакала. Маленькая, худенькая, беспомощно всхлипывая, вытирала слезы платком и снова плакала. Совсем как в порту, когда еще мальчишкой, салагой, я уходил надолго в плавание, или в последний раз на вокзале, перед войной, когда, отгуляв отпуск, я возвращался на границу.

От нашей хибары в Новороссийске не уцелело и фундамента, от матери – страшно подумать – не осталось ни могилы, ни фотокарточки, ничего… Жизнь у нее была безрадостная, одинокая, и со мной она хлебнула… Как я теперь ее жалел и как мне ее не хватало…

Со снами мне чертовски не везло. Мать, выматывая из меня душу, непременно плакала, а Лешку Басоса – он снился мне последние недели не раз – обязательно пытали. Его истязали у меня на глазах, я видел и не мог ничего поделать, даже пальцем пошевелить не мог, будто был парализован или вообще не существовал.

Мать и Лешка представлялись мне отчетливо, а вот тех, кто его мучил, я, как ни старался, не мог разглядеть: одни расплывчатые фигуры, словно без лиц и в неопределенном обмундировании. Сколько ни напрягаешься, а зацепиться не за что: ни словесного портрета, ни примет и вообще ничего отчетливого, конкретного… Тяжелые, кошмарные это сны – просыпаешься измученный, будто тебя выпотрошили.

После двенадцати я сменил Лужнова. Как он доложил, ничего представляющего интерес за утро не произошло.

Его доклад следовало выразить одной лишь фразой: «За время наблюдения объект никуда не отлучался и в контакты ни с кем не вступал». И если бы он был опытнее, я бы этим удовлетворился. Но я заставил его последовательно, с мельчайшими подробностями изложить все, что он видел

С самого начала я приучал его и Фомченко смотреть квалифицированно, ничего не упуская, и на каждом шагу внушал им сознание важности нашего задания. С прикомандированными всегда следует вести себя так, будто от операции, в которой они с тобой участвуют, зависит чуть ли не исход войны

В полдень я около часа рассматривал в бинокль Свирида. Он сидел на завалинке, починял хомут, сшивал покрышку, а потом какие-то сыромятные ремни.

Выражение лица все время злое, недовольное. Жена, появлявшаяся не раз из хаты, явно его боялась. Он не сказал ей ни слова и даже не смотрел в ее сторону, но проходила она мимо вроде бы с опаской.

В движениях Свирида чувствовалась сноровка, и времени даром он не терял. Хозяйственный мужик, загребистый. Возле хаты – два здоровенных стога сена; огород тянется без малого на сотню метров; весь хлеб убран в аккуратные копешки, небось еще бесхозного у старика Павловского прихватит. И дров в поленницах запасено не на одну зиму.

Со слов Паши я знал: как и многие хуторяне, всю свою скотину Свирид держит у родственников, в деревне. Чтобы не отобрали, не увели аковцы или остаточные немцы. И там тоже немало: корова с телкой, пара годовалых кабанов, полтора десятка овец, да еще гуси.

Странное дело: Свирид, можно сказать, вывел нас на Казимира Павловского, считай, помог, а у меня к нему – ни признательности, ни элементарного уважения. Не нравился мне этот горбун с самого начала.

В третьем часу, взяв грабли, он ушел в сторону Каменки, и тотчас его жена с крынкой и маленьким лукошком проследовала к сестре. Теперь я уже не сомневался, что делает она это тайком от мужа. Спустя минуты девочка с жадностью ела кусок хлеба – очевидно, своего у них не было.


Я подолгу рассматривал ее в бинокль. Не знаю, кто был ее отцом – какой-нибудь фриц, Павловский или еще кто, – но малышка мне нравилась, собственно, чем она виновата?.. Ее все интересовало, она непрерывно двигалась, старалась все потрогать руками. Удивительно, что в свои два года она уже обладала женственностью, была занимательна, забавна, и когда, играя у крыльца, заснула на траве, мне стало скучно и одиноко.

И тут меня как в голову ударило – ведь мне сегодня двадцать пять лет!

Первая  Назад  60/147 Вперед  Последняя 

32. Алехин

Трудно было допустить, что, попав в эти места после многих месяцев отсутствия, Павловский не попытается встретиться с кем-либо из родных или близких ему людей. Но с кем?

Отец, которого он, по словам крестьян, уважал и любил, находился в тюрьме, дом стоял заколоченный, и со стороны издалека было видно, что там никто не живет. Следовало предполагать, что Павловский через кого-нибудь (скорей всего через свою родную тетку Зофию Басияда) постарается узнать о судьбе отца.

Как я выяснил, Басияда, истовая католичка, без симпатии относилась к немцам, запрещавшим религиозные службы на польском языке и жестоко притеснявшим не только рядовых верующих, но и «наместников божьих» – ксендзов. Фактом было, что она, наполовину немка, не подписала фолькслист, как это сделали ее брат и племянник, хотя в тяжелых условиях оккупации германское гражданство давало немалые блага. Своего единственного брата она любила, с племянником же отношения у нее, как я понял, были не лучшие.

Обдумывая все, что мне удалось узнать о Павловских, Свиридах, о их родственниках, я из двух вариантов – Зофия Басияда и Юлия Антонюк – постепенно склонился ко второму.

Дело в том, что у меня еще раньше возникло предположение, что дочка у Юлии Антонюк от Казимира Павловского.

Эта догадка появилась у меня, когда, узнав, кто такая Юлия, я обдумывал текст записки, извлеченной из пирога в отделе госбезопасности. Зачем сидящему в тюрьме отнюдь не сентиментальному пожилому человеку в коротком тайном послании сообщать, что девочка его батрачки здорова?

Мысль эта получила некоторое подтверждение, когда на одной из двух фотографий Павловского, принесенных Свиридом, я не без труда разобрал стертую кем-то надпись: «Самой дорогой от Казика». И ниже: «1943 год».

Кто мог быть для Павловского-младшего «самой дорогой» в доме Свирида? Как попала туда эта карточка?.. Естественным было предположение, что фотография подарена Казимиром Юлии. И что полтора месяца назад после спешного отъезда Юлии карточка вместе с другими ее вещами попала в дом к Свириду.

Кто же и когда стер надпись?.. Возможно, Юлия – перед приходом наших войск, – а может, и Свирид. Примечательно, что, когда я потребовал принести фото Павловского, он отправился к хате, зашел туда и тут же полез в погреб – несомненно, там и были спрятаны карточки.

Дорого бы я дал, чтобы узнать истину о взаимоотношениях Павловского и Юлии, чтобы знать доподлинно, кто отец девочки.

Кстати, Эльзой, именем в этих местах весьма редким, звали, как мне запомнилось по следственному делу, мать Юзефа Павловского – бабушку Казимира.

Мое предположение об отцовстве Павловского-младшего представлялось вполне вероятным, но не более. Чтобы как-то проверить его, я до приезда Таманцева попытался установить дату рождения девочки.

Она была зарегистрирована у каменского старосты как родившаяся 30 декабря 1942 года. В графе «Отец», естественно, красовался прочерк, свидетельницей при записи значилась Бронислава Свирид.

Эта дата, к сожалению, не подтверждала мою догадку, наоборот. Так случается частенько: фактов нет, одни предположения, доказать или опровергнуть их практически невозможно, а надо тотчас принять решение. И ошибиться нельзя, а посоветоваться – для уверенности – не с кем.

Был у меня, правда, еще небольшой довод против варианта с Зофией Басияда: Павловский переброшен, очевидно, в конце июля или в начале августа и за это время повидаться с теткой мог бы уже не раз. Юлия же появилась здесь всего два дня назад.

Первая  Назад  34/147 Вперед  Последняя 

82. Проверка

– А еще какие-нибудь документы у вас есть? – спросил Алехин.

– А этих что, недостаточно? – удивился старший, с погонами капитана.

– В городе бы достаточно, а тут… не совсем… Маловато!.. Тут, знаете, по лесам банд полно и дезертиры ходют…

– Вы что же, нас считаете дезертирами или даже бандитами? – с заметной обидой и в то же время улыбаясь при мысли о столь нелепом предположении осведомился капитан.

– Никак нет… – засмущался Алехин. – Просто, знаете, как говорится, семь раз проверь, а потом поверь!.. Бдительностью дело не испортишь!

– Понятно! – сказал капитан. – Извините, но вы нас проверяете, а кто вы сами, я, например, не знаю.

– Мы тоже из комендатуры, – говоря о себе во множественном числе и простодушно улыбаясь, сообщил Алехин. – Дежурный помощник… А также секретарь парторганизации, – со значением добавил он и сделался серьезным. – Вот, пожалуйста…

При этом он достал из нагрудного кармана гимнастерки свое комендантское удостоверение, которым ему разрешалась проверка всех военнослужащих, а также гражданских лиц в полосе фронта, и вручил его капитану. Тот, развернув листок, рассматривал внимательно с полминуты, затем, возвратив, вынул из кармана брюк потертый кожаный бумажник и, раскрыв его, осведомился:


– Что вас интересует?.. Расчетная книжка… вещевая… продовольственный аттестат… партийный билет… наградные удостоверения…

– Давайте… – не отвечая по существу, сказал Алехин и, как бы оправдываясь за свой вынужденный интерес к документам проверяемых, пояснил: – Закон порядка требует… Служба есть служба!

Он взял вынутые капитаном из бумажника документы и, наморща лоб, принялся их читать, сразу передав часть Аникушину.

Он намеренно отрекомендовался секретарем парторганизации, чтобы иметь большие основания в случае предъявления посмотреть партийные билеты и как бы невзначай мотивировать свою активность, поскольку Аникушин после ознакомления с основными документами проверяемых, несмотря на договоренность, вел себя пассивнее, чем ему надлежало, и Алехину уже пришлось действовать за него.

Впрочем, сейчас помощник коменданта добросовестно и скоро просмотрел переданные ему документы и возвратил их Алехину. Тот, в свою очередь, протянул ему расчетную книжку капитана, которую Аникушин взял уже без желания, так, по необходимости; проверка продолжалась.

Обнаружив под партийным билетом сложенный вдвое затасканный конверт, Алехин развернул его и, увидев, что это письмо, возвращая капитану, строго сказал:

– Возьмите… Нам не положено…

Ознакомясь позже с аттестатом, он справился у капитана:

– А дополнительный паек вы где получали?

– У себя, в части.

– А табачное довольствие?

– Я?.. Еще в госпитале.

– В Лиде?

– Нет, в Вязьме, – спокойно сказал капитан. – Нас… выздоравливающих офицеров, в Лиду не перевозили, выписывали прямо в Вязьме…

– А у вас, эта… какие еще документы есть? – обратился Алехин к двум другим офицерам.

Старший лейтенант, не вымолвив и слова, неторопливо расстегнул нагрудный карман гимнастерки, достал свои документы и протянул их Алехину. То же самое вслед за ним сделал и лейтенант. Документы последнего Алехин тут же передал Аникушину; тот молча взял, но оказавшийся сверху комсомольский билет лейтенанта, даже не раскрыв, тотчас возвратил Алехину.

Развернув сложенный вчетверо белый листок – справку о ранении, – Алехин, улыбаясь, заметил старшему лейтенанту:

– А мы с вами, как говорится, эта… земляки… В одном госпитале лежали… Я ведь там тоже… около месяца… по болезни…

Он снова посмотрел на справку и, чуть помедля, доверительно сообщил:

– У меня там в госпитале женщина была… Повариха!.. Красивая и гладкая, одно слово – краля! И солидная, как генеральша! Во!.. – Он широко развел руками на уровне бедер, показывая «солидность» поварихи, и лицо его сделалось мечтательно-довольным. – Достойная женщина!.. Может, знаете, Лизавета, младший сержант?

– Нет, не знаю, – после некоторой, пожалуй излишне затянутой, паузы угрюмо сказал старший лейтенант. – Я поварихами не интересовался!

– Оно так… оно верно… – понимающе вздохнул Алехин и опять уставился в документы.

Дойдя немного погодя до комсомольского билета, он с улыбкой спросил лейтенанта:

– А подполковнику Васину из штаба фронта вы, случаем, эта… не родственник?

– Нет, – проговорил лейтенант и слегка покраснел.

Первая  Назад  120/147 Вперед  Последняя 


С этим читают