Всадник без головы (роман)

Глава I. ВЫЖЖЕННАЯ ПРЕРИЯ

Полуденное солнце ярко светит с безоблачного лазоревого неба над бескрайней равниной Техаса около ста миль южнее старого испанского города Сан-Антонио-де-Бехар. В золотых лучах вырисовываются предметы, необычные для дикой прерии,– они говорят о присутствии людей там, где не видно признаков человеческого жилья.


Даже на большом расстоянии можно разглядеть, что это фургоны; над каждым–полукруглый верх из белоснежного полотна.

Их десять – слишком мало для торгового каравана или правительственного обоза. Скорее всего, они принадлежат какому-нибудь переселенцу, который высадился на берегу моря и теперь направляется в один из новых поселков на реке Леоне.

Вытянувшись длинной вереницей, фургоны ползут по саванне так медленно, что их движение почти незаметно, и лишь по их взаимному положению в длинной цепи обоза можно о нем догадаться. Темные силуэты между фургонами свидетельствуют о том, что они запряжены; а убегающая в испуге антилопа и взлетающий с криком кроншнеп выдают, что обоз движется. И зверь и птица недоумевают: что за странные чудовища вторглись в их дикие владения?

Кроме этого, во всей прерии не видно никакого движения: ни летящей птицы, ни бегущего зверя. В этот знойный полуденный час все живое в прерии замирает или прячется в тень. И только человек, подстрекаемый честолюбием или алчностью, нарушает законы тропической природы и бросает вызов палящему солнцу.

1/170 Вперед  Последняя 

Съёмки

Фильм снимали в Крыму. Декорации Техаса сделали в Белогорском районе. Первоначально планировали проводить съемки на Белой Скале, но она оказалась занята съемочной группой «Чиполлино». Поэтому декорации перенесли в Красную Балку. Белая скала (Ак-Кая) с пиковой высотой 325 м над уровнем моря стала главной естественной декорацией в фильме. Игру в кольца, откровенный разговор Генри и Луизы Пойндекстеров снимали на поляне Воронцовского парка в Алупке. А часть асьенды — поместья луизианского плантатора — режиссер Вайншток присмотрел в Ливадийском дворце. Основную же декорацию асьенды Каса-дель-Корво (Дом на излучине) — вдоль линии крымских тополей — с элементами мавританско-мексиканского стиля, а также 400-метровую улицу с перекрестком, судом и салуном Мигеля Диаса соорудили под Белой скалой. На скале декораторы выстроили еще стены со сторожевой башней американского форта, но он всегда показан вдалеке, на заднем плане без подробностей. Караван Пойндекстера и пожар в прерии снимали в Азербайджане. Вместо живых кактусов нужную территорию «засадили» пластмассовыми колючками, а хлопковые поля декораторы делали, разбрасывая по траве обычную вату. Хижину Мориса снимали в Крымском центральном заповеднике, на кордоне «Олень», ее роль сыграла баня для лесничих.

Всадника без головы играли по очереди местные восьмилетние школьники. Голову втягивать им не приходилось — на ее уровне им просто накладывали бутафорcкие плечи.

Темнокожих рабов играли студенты-кубинцы — их каждый день из Симферополя на автобусе привозили, а военный оркестр набрали из местных — белогорцев. Они же снимались в эпизодах бала.

Чтобы собрать достойный табун мустангов для эффектных кадров, лошадей сгоняли со всего Крыма. Гривы и хвосты коням покрасили серебрянкой (в природе такого окраса не бывает).

Критика

Кинокритик Всеволод Ревич писал в «Советском экране», что авторы фильма сумели «создать динамичный киновариант романа без явных стыков и швов, которые так часто бросаются в глаза при встречах с экранизациями». «Это не значит, — также отмечал он, — что все эпизоды и диалоги безупречны». Критику не понравилась сцена жестокого самосуда Мориса над своим врагом.

Критик Денис Горелов отмечал, что эта «картина домашнего производства казалась абсолютно неродной», а «Видов и Савельева выглядели на экране совершеннейшими американцами»

Он также обращал внимание на то, что штат Техас снимался на Кубе. «В кои-то веки, — писал он, — испанская Америка выглядела на нашем экране испанской Америкой, а не загримированным кишлаком, в кои веки злонамеренных смуглых усачей играли не опереточные цыгане».

ПРОЛОГ

Техасский олень, дремавший в тиши ночной саванны1, вздрагивает, услышав топот лошадиных копыт.


Но он не покидает своего зеленого ложа, даже не встает на ноги. Не ему одному принадлежат эти просторы – дикие степные лошади тоже пасутся здесь по ночам. Он только слегка поднимает голову–над высокой травой показываются его рога–и слушает: не повторится ли звук?

Снова доносится топот копыт, но теперь он звучит иначе. Можно различить звон металла, удар стали о камень.

Этот звук, такой тревожный для оленя, вызывает быструю перемену в его поведении. Он стремительно вскакивает и мчится по прерии; но скоро он останавливается и оглядывается назад, недоумевая: кто потревожил его сон?

В ясном лунном свете южной ночи олень узнает злейшего своего врага – человека. Человек приближается верхом на лошади.

Охваченный инстинктивным страхом, олень готов уже снова бежать, но что-то в облике всадника– что-то неестественное -приковывает его к месту.

Дрожа, он почти садится на задние ноги, поворачивает назад голову и продолжает смотреть–в его больших карих глазах отражаются страх и недоумение.

Что же заставило оленя так долго вглядываться в странную фигуру?


Лошадь? Но это обыкновенный конь, оседланный, взнузданный,– в нем нет ничего, что могло бы вызвать удивление или тревогу. Может быть, оленя испугал всадник? Да, это он пугает и заставляет недоумевать – в его облике есть что-то уродливое, жуткое.

Силы небесные! У всадника нет головы!

Это очевидно даже для неразумного животного. Еще с минуту смотрит олень растерянными глазами, как бы силясь понять: что это за невиданное чудовище? Но вот, охваченный ужасом, олень снова бежит. Он не останавливается до тех пор, пока не переплывает Леону и бурный поток не отделяет его от страшного всадника.

Не обращая внимания на убегающего в испуге оленя, как будто даже не заметив его присутствия, всадник без головы продолжает свой путь.

Он тоже направляется к реке, но, кажется, никуда не спешит, а движется медленным, спокойным, почти церемониальным шагом.

Словно поглощенный своими мыслями, всадник опустил поводья, и лошадь его время от времени пощипывает траву. Ни голосом, ни движением не подгоняет он ее, когда, испуганная лаем койотов, она вдруг вскидывает голову и, храпя, останавливается.

Кажется, что он во власти каких-то глубоких чувств и мелкие происшествия не могут вывести его из задумчивости. Ни единым звуком не выдает он своей тайны. Испуганный олень, лошадь, волк и полуночная луна – единственные свидетели его молчаливых раздумий.


На плечи всадника наброшено серапе2, которое при порыве ветра приподнимается и открывает часть его фигуры; на ногах у него гетры из шкуры ягуара. Защищенный от ночной сырости и от тропических ливней, он едет вперед, молчаливый, как звезды, мерцающие над ним, беззаботный, как цикады, стрекочущие в траве, как ночной ветерок, играющий складками его одежды.

Наконец что-то, по-видимому, вывело всадника из задумчивости,– его конь ускорил шаг. Вот конь встряхнул головой и радостно заржал – с вытянутой шеей и раздувающимися ноздрями он бежит вперед рысью и скоро уже скачет галопом: близость реки – вот что заставило коня мчаться быстрее.

Он не останавливается до тех пор, пока не погружается в прозрачный поток так, что вода доходит всаднику до колен. Конь с жадностью пьет; утолив жажду, он переправляется через реку и быстрой рысью взбирается по крутому берегу.

Наверху всадник без головы останавливается, как бы ожидая, пока конь отряхнется от воды. Раздается лязг сбруи и стремян -словно гром загрохотал в белом облаке пара.

Из этого ореола появляется всадник без головы; он снова продолжает свой путь.

Видимо, подгоняемая шпорами и направляемая рукой седока, лошадь больше не сбивается с пути, а бежит уверенно вперед, словно по знакомой тропе.

Впереди, до самого горизонта, простираются безлесные просторы саванны. На небесной лазури вырисовывается силуэт загадочной фигуры, похожей на поврежденную статую кентавра; он постепенно удаляется, пока совсем не исчезает в таинственных сумерках лунного света.


С этим читают